МиР ГлАзАмИ ФаНтАзЁрОв
Приветствую тебя!О всемогущий омыватель беона!Ноги вытер?)
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

МиР ГлАзАмИ ФаНтАзЁрОв > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Сегодня — понедельник, 17 декабря 2018 г.
те кто умер, но живут выглядишь плохо 07:14:58
На шестые сутки, когда из-за непрекращающегося шевеления под бинтами стало невозможно ни спать, ни заниматься делами, а на тошнотворный удушающий запах гнилого мяса начали жаловаться соседи, молотя в железную дверь с призывами сделать с этим что-нибудь – что-нибудь приходилось делать. Размотав пропитанные кожным соком особой выдержки бинты, он делал первый надрез. Из-под острия скальпеля тут же выступали молочные капли гноя. Было не страшно, лишь щекотало где-то высоко на затылке, пока медицинское лезвие скользило но вздувшейся, чрезмерно натянутой коже. Гной, становящийся все бурее по мере приближения к мясу, стекал в подставленный заранее стальной лоток. Иногда удавалось выцепить одну или две личинки, лениво извивающихся в стальном зажиме, которые тут же отправлялись в стеклянную банку. Когда гной был вычищен, а обозримое пространство промыто раствором - начиналось самое неприятное: необходимо было аккуратно извлечь оставшихся личинок. Те, за хвосты которых удавалось ухватиться пинцетом и аккуратно извлечь - отправлялись извиваться к своим сородичам. Остальных же приходилось выжигать подогретой на спиртовой горелке спицей, а то, что от них оставалось, доставать и выкидывать. Образцы играли важную роль и были единственной причиной, по которой эта процедура проводилась из раза в раз. После исполосованная кожа стягивалась послеоперационным пластырем и натуго перематывалась бинтами, лоток начисто вымывался, инструменты опускались отмокать в спирт, а личинки относились в школьный медпункт. Во всяком случае часть из них.
Джером Сэлинджер "И эти губы, и глаза зеленые" чигур в сообществе Moramo 04:47:07

Homo Agens

Когда зазвонил телефон, седовласый мужчина не без уважительности спросил молодую женщину, снять ли трубку — может быть, ей это будет неприятно? Она повернулась к нему и слушала словно издалека, крепко зажмурив один глаз от света; другой глаз оставался в тени — широко раскрытый, но отнюдь не наивный и уж до того темно-голубой, что казался фиолетовым. Седовласый просил поторопиться с ответом, и женщина приподнялась — неспешно, только-только что не равнодушно — и оперлась на правый локоть. Левой рукой отвела волосы со лба.

— О господи, — сказала она. — Не знаю. А по-твоему как быть?

Седовласый ответил, что, по его мнению, снять ли трубку, нет ли, один черт, пальцы левой руки протиснулись над локтем, на который опиралась женщина, между ее теплой рукой и боком, поползли выше. Правой рукой он потянулся к телефону. Чтобы снять трубку наверняка, а не искать на ощупь, надо было приподняться, и затылком он задел край абажура. В эту минуту его седые, почти совсем белые волосы были освещены особенно выгодно, хотя, может быть, и чересчур ярко. Они слегка растрепались, но видно было, что их недавно подстригли — вернее, подровняли. На висках и на шее они, как полагается, были короткие, вообще же гораздо длиннее, чем принято, пожалуй даже, на «аристократический»­ манер.

— Да? — звучным голосом сказал он в трубку.

Молодая женщина, по-прежнему опершись на локоть, следила за ним. В ее широко раскрытых глазах не отражалось ни тревоги, ни раздумья, только и видно было, какие они большие и темно-голубые.

В трубке раздался мужской голос — безжизненный и в то же время странно напористый, почти до неприличия взбудораженный:

— Ли? Я тебя разбудил?

Седовласый бросил быстрый взгляд влево, на молодую женщину.

— Кто это? — спросил он. — Ты, Артур?
Подробнее…
— Да, я. Я тебя разбудил?

— Нет-нет. Я лежу и читаю. Что-нибудь случилось?

— Правда я тебя не разбудил? Честное слово?

— Да нет же, — сказал седовласый. — Вообще говоря, я уже привык спать каких-нибудь четыре часа…

— Я вот почему звоню, Ли: ты случайно не видал, когда уехала Джоана? Ты случайно не видал, она не с Эленбогенами уехала?

Седовласый опять поглядел влево, но на этот раз не на женщину, которая теперь следила за ним, точно молодой голубоглазый ирландец-полицейский, а выше, поверх ее головы.

— Нет, Артур, не видал, — сказал он, глядя в дальний неосвещенный угол комнаты, туда, где стена сходилась с потолком. — А разве она не с тобой уехала?

— Нет, черт возьми. Нет. Значит, ты не видал, как она уехала?

— Да нет, по правде говоря, не заметил. Понимаешь, Артур, по правде говоря, я вообще сегодня за весь вечер ни черта не видел. Не успел я переступить порог, как в меня намертво вцепился этот болван-то ли француз, то ли австриец, черт его разберет. Все эти паршивые иностранцы только и ждут, как бы вытянуть из юриста даровой совет. А что? Что случилось? Джоанна потерялась?

— О черт. Кто ее знает. Я не знаю. Ты же знаешь, какова она, когда налакается и ей не сидится на месте. Ничего я не знаю. Может быть, она просто…

— А Эленбогенам ты звонил? — спросил седовласый.

— Звонил. Они еще не вернулись. Ничего я не знаю. Черт, я даже не уверен, что она уехала с ними. Знаю только одно. Только одно, черт подери. Не стану я больше ломать себе голову. Хватит с меня. На этот раз я твердо решил. С меня хватит. Пять лет. Черт подери.

— Послушай, Артур, не надо так волноваться, — сказал седовласый. — Во-первых, насколько я знаю Эленбогенов, они наверняка взяли такси, прихватили Джоанну и махнули на часок-другой в Гринвич-Вилледж. Скорее всего, они все трое сейчас ввалятся…

— У меня такое чувство, что она развлекается там на кухне с каким-нибудь сукиным сыном. Такое у меня чувство. Она, когда налакается, всегда бежит на кухню и вешается на шею какому-нибудь сукиному сыну. Хватит с меня. Клянусь богом, на этот раз я твердо решил. Пять лет, черт меня…

— Ты откуда звонишь? — спросил седовласый. — Из дому?

— Вот-вот. Из дому. Мой дом, мой милый дом. О черт.

— Слушай, не надо так волноваться… Ты что… ты пьян, что ли?

— Не знаю. Почем я знаю, будь оно все проклято.

— Ну погоди, ты вот что. Ты успокойся. Ты только успокойся, — сказал седовласый. — Господи, ты же знаешь Эленбогенов. Скорей всего, они просто опоздали на последний поезд. Скорей всего, они с Джоанной в любую минуту ввалятся к тебе с пьяными шуточками и…

— Они поехали домой.

— Откуда ты знаешь?

— От девицы, на которую они оставили детей. Мы с ней вели весьма приятную светскую беседу. Мы с ней закадычные друзья, черт подери. Нас водой не разольешь.

— Ну, ладно. Ладно. Что из этого? Может, ты все-таки возьмешь себя в руки и успокоишься? — сказал седовласый. — Наверно, они все прискачут с минуты на минуту. Можешь мне поверить. Ты же знаешь Леону. Уж не знаю, что это за чертовщина, но, когда они попадают в Нью-Йорк, всех их сразу одолевает это самое коннектикутское веселье, будь оно неладно. Ты же сам знаешь.

— Да, да. Знаю. Знаю. А, ничего я не знаю.

— Ну, конечно, знаешь. Попробуй представить себе, как было дело. Эти двое, наверно, просто силком затащили Джоанну…

— Слушай. Ее сроду никому никуда не приходилось тащить силком. И не втирай мне очки, что ее кто-то там затащил.

— Никто тебе очки не втирает, — спокойно сказал седовласый.

— Знаю, знаю! Извини. О черт, я с ума схожу. Нет, я правда тебя не разбудил? Честное слово?

— Если б разбудил, я бы так и сказал, — ответил седовласый. Он рассеянно выпустил руку женщины. — Вот что, Артур. Может, послушаешься моего совета? — Свободной рукой он взялся за провод под самой трубкой. — Я тебе серьезно говорю. Хочешь выслушать дельный совет?

— Д-да. Не знаю. А, черт, я тебе спать не даю. И почему я просто не перережу себе…

— Послушай меня, — сказал седовласый. — Первым делом, это я тебе серьезно говорю, ложись в постель и отдохни. Опрокинь стаканчик чего-нибудь покрепче на сон грядущий, укройся…

— Стаканчик? Ты что, шутишь? Да я, черт подери, за последние два часа, наверно, больше литра вылакал. Стаканчик! Я уже до того допился, что сил нет…

— Ну ладно, ладно. Тогда ложись в постель, — сказал седовласый. — И отдохни, слышишь? Подумай, ну что толку вот так сидеть и мучиться?

— Да, да, понимаю. Я бы и не волновался, ей-богу, но ведь ей нельзя доверять! Вот клянусь тебе. Клянусь, ей ни на волос нельзя доверять. Только отвернешься, и… А-а, что говорить… Проклятье, я с ума схожу.

— Ладно. Не думай об этом. Не думай. Может ты сделать мне такое одолжение? — сказал седовласый. — Попробуй-ка выкинуть все это из головы. Похоже, ты… честное слово, по-моему, ты делаешь из мухи…

— А знаешь, чем я занимаюсь? Знаешь, чем я занимаюсь?! Мне очень совестно, но сказать тебе, чем я, черт подери, занимаюсь каждый вечер, когда прихожу домой? Сказать?

— Артур, послушай, все это не…

— Нет, погоди. Вот я тебе сейчас скажу, будь оно все проклято. Мне просто приходится держать себя за шиворот, чтоб не заглянуть в каждый стенной шкаф, сколько их есть в квартире — клянусь! Каждый вечер, когда я прихожу домой, я так и жду, что по углам прячется целая орава сукиных сынов. Какие-нибудь лифтеры! Рассыльные! Полицейские!..

— Ну, ладно. Ладно, Артур. Попробуй немного успокоиться, — сказал седовласый. Он бросил быстрый взгляд направо: там на краю пепельницы лежала сигарета, которую закурили раньше, до телефонного звонка. Впрочем, она уже погасла, и он не соблазнился ею. — Прежде всего, — продолжал он в трубку, — я тебе сто раз говорил, Артур: вот тут-то ты и совершаешь самую большую ошибку. Ты понимаешь, что делаешь? Сказать тебе? Ты как нарочно — я серьезно говорю, — ты просто как нарочно себя растравляешь. В сущности, ты сам внушаешь Джоанне… — Он оборвал себя на полуслове. — Твое счастье, что она молодец девочка. Серьезно тебе говорю. А по-твоему, у нее так мало вкуса, да и ума, если уж на то пошло…

— Ума! Да ты шутишь? Какой там у нее, к черту, ум! Она просто животное!

Седовласый раздул ноздри, словно ему вдруг не хватило воздуха.

— Все мы животные, — сказал он. — По самой сути все мы — животные.

— Черта с два. Никакое я не животное. Я, может быть, болван, бестолочь, гнусное порождение двадцатого века, но я не животное. Ты мне этого не говори. Я не животное.

— Послушай, Артур. Так мы ни до чего не…

— Ума захотел. Господи, знал бы ты, до чего это смешно. Она-то воображает, будто она ужасная интеллектуалка. Вот где смех, вот где комедия. Читает в газете театральные новости и смотрит телевизор, покуда глаза на лоб не полезут, значит, интеллектуалка. Знаешь, кто у меня жена? Нет, ты хочешь знать, кто такая моя жена? Величайшая артистка, писательница, психоаналитик и вообще величайший гений во всем Нью-Йорке, только еще не проявившийся, не открытый и не признанный. А ты и не знал? О черт, до чего смешно, прямо охота перерезать себе глотку. Мадам Бовари, вольнослушательница курсов при Колумбийском университете. Мадам…

— Кто? — досадливо переспросил седовласый.

— Мадам Бовари, слушательница лекций на тему «Что нам дает телевидение». Господи, знал бы ты…

— Ну ладно, ладно. Не стоит толочь воду в ступе, — сказал седовласый. Повернулся и, поднеся два пальца к губам, сделал женщине знак, что хочет закурить. — Прежде всего, — сказал он в трубку, — черт тебя разберет, умный ты человек, а такта ни на грош. — Он приподнялся, чтобы женщина могла за его спиной дотянуться до сигарет. — Серьезно тебе говорю. Это сказывается и на твоей личной жизни, и на твоей…

— Ума захотел! Фу, помереть можно! Боже милостивый! А ты хоть раз слыхал, как она про кого-нибудь рассказывает, про какого-нибудь мужчину? Вот выпадет у тебя минутка свободная, сделай одолжение, попроси, чтобы она тебе описала кого-нибудь из своих знаковых. Про каждого мужчину, который попадается ей на глаза, она говорит одно и то же: «Ужасно симпатичный». Пусть он будет распоследний, жирный, безмозглый, старый…

— Хватит, Артур, — резко перебил седовласый. — Все это ни к чему. Совершенно ни к чему. — Он взял у женщины зажженную сигарету. Она тоже закурила. — Да, кстати, — сказал он, выпуская дым из ноздрей, — а как твои сегодняшние успехи?

— Что?

— Как твои сегодняшние успехи? Выиграл дело?

— Фу, черт! Не знаю. Скверно. Я уже собирался начать заключительную речь, и вдруг этот Лисберг, адвокат истца, вытащил откуда-то дуру горничную с целой кучей простынь в качестве вещественного доказательства, а простыни все в пятнах от клопов. Брр!

— И чем же кончилось? Ты проиграл? — спросил седовласый и опять глубоко затянулся.

— А ты знаешь, кто сегодня судил? Эта старая баба Витторио. Черт его разберет, почему у него против меня зуб. Я и слова сказать не успел, а он уже на меня накинулся. С таким не сговоришь, никаких доводов не слушает.

Седовласый повернул голову и посмотрел, что делает женщина. Она взяла со столика пепельницу и поставила между ними.

— Так ты проиграл, что ли? — спросил он в трубку.

— Что?

— Я спрашиваю, дело ты проиграл?

— Ну да. Я еще на вечере хотел тебе рассказать. Только не успел в этой суматохе. Как по-твоему, шеф полезет на стену? Мне-то плевать, но все-таки как по-твоему? Очень он взбесится?

Левой рукой седовласый стряхнул пепел на край пепельницы.

— Не думаю, что шеф непременно полезет на стену, Артур, — сказал он спокойно. — Но, уж надо полагать, и не обрадуется. Знаешь, сколько времени мы заправляем этими тремя паршивыми гостиницами? Еще папаша нашего Шенли основал…

— Знаю, знаю. Сынок мне рассказывал уже раз пятьдесят, не меньше. Отродясь не слыхивал ничего увлекательнее. Так вот, я проиграл это треклятое дело. Во-первых, я не виноват. Чертов псих Витторио с самого начала травил меня, как зайца. Потом безмозглая дура горничная вытащила эти простыни с клопами…

— Никто тебя не винит, Артур, — сказал седовласый. — Ты хотел знать мое мнение — очень ли обозлится шеф. Вот я и сказал тебе откровенно…

— Да знаю я, знаю… Ничего я не знаю. Кой-черт! В крайнем случае могу опять податься в военные. Я тебе говорил?

Седовласый опять повернулся к женщине — может быть, хотел показать, как терпеливо, даже стоически он все это выслушивает. Но она не увидела его лица. Она нечаянно опрокинула коленом пепельницу и теперь поспешно собирала пепел в кучку; она подняла глаза секундой позже, чем следовало.

— Нет, Артур, ты мне об этом не говорил, — сказал седовласый в трубку.

— Ну да. Могу вернуться в армию. Еще сам не знаю. Понятно, я вовсе этого не жажду и не пойду на это, если сумею выкрутиться по-другому. Но, может быть, все-таки придется. Не знаю. По крайней мере, можно будет забыть обо всем на свете. Если мне опять дадут тропический шлем, и большущий письменный стол, и хорошую сетку от москитов, может быть, это будет не так уж…

— Вот что, друг, хотел бы я вправить тебе мозги, — сказал седовласый. — Очень бы я этого хотел. Ты до черта… Ты ведь вроде неглупый малый, а несешь какой-то младенческий вздор. Я тебе это от души говорю. Из пустяка раздуваешь невесть что…

— Мне надо от нее уйти. Понятно? Еще прошлым летом надо было все кончить, тогда был такой разговор — ты это знаешь? А знаешь, почему я с нею не порвал? Сказать тебе?

— Артур. Ради всего святого. Этот наш разговор совершенно ни к чему.

— Нет, погоди. Ты слушай. Сказать тебе, почему я с ней не порвал? Так вот, слушай. Потому что мне жалко ее стало. Чистую правду тебе говорю. Мне стало ее жалко.

— Ну, не знаю. То есть, я хочу сказать, тут не мне судить, — сказал седовласый. — Только, мне кажется, ты забываешь одно: ведь Джоанна взрослая женщина. Я, конечно, не знаю, но мне кажется…

— Взрослая женщина! Да ты спятил! Она взрослый ребенок, вот она кто! Послушай, вот я бреюсь — нет, ты только послушай, — бреюсь, и вдруг здрасьте, она зовет меня через всю квартиру. Я недобрит, морда вся в мыле, иду смотреть, что у нее там стряслось. И знаешь, зачем она меня звала? Хотела спросить, как по-моему, умная она или нет. Вот честное слово! Говорю тебе, она жалкое существо. Сколько раз я смотрел на нее спящую, и я знаю, что говорю. Можешь мне поверить.

— Ну, тебе виднее… я хочу сказать, тут не мне судить, — сказал седовласый. — Черт подери, вся беда в том, что ты ничего не делаешь, чтобы исправить…

— Мы не пара, вот и все. Коротко и ясно. Мы совершенно друг другу не подходим. Знаешь, что ей нужно? Ей нужен какой-нибудь здоровенный сукин сын, который вообще не станет с ней разговаривать, — вот такой нет-нет да и даст ей жару, доведет до полнейшего бесчувствия — и пойдет преспокойно дочитывать газету. Вот что ей нужно. Слаб я для нее, по всем статьям слаб. Я знал, еще когда мы только поженились, клянусь богом, знал. Вот ты хитрый черт, ты так и не женился, но понимаешь, перед тем как люди женятся, у них иногда бывает вроде озарения: вот, мол, какая будет моя семейная жизнь. А я от этого отмахнулся. Отмахнулся от всяких озарений и предчувствий, черт дери. Я слабый человек. Вот тебе и все.

— Ты не слабый. Только надо шевелить мозгами, — сказал седовласый и взял у молодой женщины зажженную сигарету.

— Конечно, я слабый! Конечно, слабый! А, дьявольщина, я сам знаю, слабый я или нет! Не будь я слабый человек, неужели, по-твоему, я бы допустил, чтобы все так… А-а, что об этом говорить! Конечно, я слаб… Господи боже, я тебе всю ночь спать не даю. И какого дьявола ты не повесишь трубку? Я серьезно говорю. Повесь трубку, и все.

— Я вовсе не собираюсь вешать трубку, Артур. Я хотел бы тебе помочь, если это в человеческих силах, — сказала седовласый. — Право же, ты сам себе худший…

— Она меня не уважает. Господи боже, да она меня и не любит. А в сущности, в самом последнем счете и я тоже больше ее не люблю. Не знаю. И люблю, и не люблю. Всяко бывает. То так, то эдак. О черт! Каждый раз, как я твердо решаю положить этому конец, вдруг почему-то оказывается, что мы приглашены куда-то на обед, и я должен где-то ее встретить, и она является в белых перчатках, или еще в чем-нибудь таком… Не знаю. Или я начинаю вспоминать, как мы с ней в первый раз поехали в Нью-Хейвен на матч принстонцев с йельцами. И только выехали, спустила шина, а холод был собачий, и она светила мне фонариком, пока я накачивал эту треклятую шину… ты понимаешь, что я хочу сказать. Не знаю. Или вспомнится… черт, даже неловко… вспомнятся дурацкие стихи, которые я ей написал, когда у нас только-только все начиналось. «Чуть розовеющая и лилейная, и эти губы, и глаза зеленые…» Черт, даже неловко… Эти строчки всегда напоминали мне о ней. Глаза у нее не зеленые… у нее глаза как эти проклятые морские раковины, чтоб им… но все равно, мне вспоминается… не знаю. Что толку говорить? Я с ума схожу. И почему ты не повесишь трубку? Серьезно…

— Я совсем не собираюсь вешать трубку, Артур. Тут только одно…

— Как-то она купила мне костюм. На свои деньги. Я тебе не рассказывал?

— Нет, я…

— Вот так взяла и пошла к Триплеру, что ли, и купила мне костюм. Сама, без меня. О черт, я что хочу сказать, есть в ней что-то хорошее. И вот забавно, костюм пришелся почти впору. Надо было только чуть сузить в бедрах… брюки… да подкоротить. Черт, я хочу сказать, есть в ней что-то хорошее…

Седовласый послушал еще минуту. Потом резко обернулся к женщине. Он лишь мельком взглянул не нее, но она сразу поняла, что происходит на другом конце провода.

— Ну-ну, Артур. Послушай, этим ведь не поможешь, — сказал он в трубку. — Этим не поможешь. Серьезно. Ну, послушай. От души тебе говорю. Будь умницей, разденься и ложись в постель, ладно? И отдохни. Джоанна скорей всего через минуту явится. Ты же не хочешь, чтобы она застала тебя в таком виде, верно? И вместе с ней скорей всего ввалятся эти черти Эленбогены. Ты же не хочешь, чтобы вся эта шатия застала тебя в таком виде, верно? — Он помолчал, вслушиваясь. — Артур! Ты меня слышишь?

— О господи, я тебе всю ночь спать не даю. Что бы я ни делал, я…

— Ты мне вовсе не мешаешь, — сказал седовласый. — И нечего об этом думать. Я же тебе сказал, я теперь сплю часа четыре в сутки. Но я бы очень хотел тебе помочь, дружище, если только это в человеческих силах. — Он помолчал. — Артур! Ты слушаешь?

— Ага. Слушай. Вот что. Все равно я тебе спать не даю. Можно я зайду к тебе и выпью стаканчик? Ты не против?

Седовласый выпрямился и свободной рукой взялся за голову.

— Прямо сейчас? — спросил он.

— Ну да. То есть если ты не против. Я только на минутку. Просто мне хочется пойти куда-то и сесть, и… не знаю. Можно?

— Да, отчего же. Но только, Артур, я думаю, не стоит, — сказал седовласый и опустил руку.-То есть я буду очень рад, если ты придешь, но, уверяю тебя, сейчас ты должен взять себя в руки, и успокоиться, и дождаться Джоанну. Уверяю тебя. Когда она прискачет домой, ты должен быть на месте и ждать ее. Разве я не прав?

— Д-да. Не знаю. Честное слово, не знаю.

— Зато я знаю, можешь мне поверить, — сказал седовласый. — Слушай, почему бы тебе сейчас не лечь в постель и не отдохнуть, а потом, если хочешь, позвони мне опять. То есть если тебе захочется поговорить. И не волнуйся ты! Это самое главное. Слышишь? Ну как, согласен?

— Ладно.

Седовласый еще минуту прислушивался, потом опустил трубку на рычаг.

— Что он сказал? — тотчас спросила женщина.

Седовласый взял с пепельницы сигарету — выбрал среди окурков выкуренную наполовину. Затянулся, потом сказал:

— Он хотел прийти сюда и выпить.

— О боже! А ты что?

— Ты же слышала, — сказал седовласый, глядя на женщину. — Ты сама слышала. Разве ты не слыхала, что я ему говорил? — Он смял сигарету.

— Ты был изумителен. Просто великолепен, — сказала женщина, не сводя с него глаз. — Боже мой, я чувствую себя ужасной дрянью.

— Да-а, — сказал седовласый. — Положение не из легких. Уж не знаю, насколько я был великолепен.

— Нет-нет. Ты был изумителен, — сказала женщина. — А на меня такая слабость нашла. Просто ужасная слабость. Посмотри на меня.

Седовласый посмотрел.

— Да, действительно, положение невозможное, — сказал он.-То есть все это настолько неправдоподобно…

— Прости, милый, одну минутку, — поспешно сказала женщина и перегнулась к нему. — Мне показалось, ты горишь! — Быстрыми, легкими движениями она что-то смахнула с его руки. — Нет, ничего. Просто пепел. Но ты был великолепен. Боже мой, я чувствую себя настоящей дрянью.

— Да, положение тяжелое. Он, видно в скверном…

Зазвонил телефон.

— А черт! — выругался седовласый, но тотчас снял трубку. — Да?

— Ли? Я тебя разбудил?

— Нет, нет.

— Слушай, я подумал, что тебе будет интересно. Сию минуту ввалилась Джоанна.

— Что? — переспросил седовласый и левой рукой заслонил глаза, хотя лампа светила не в лицо ему, а в затылок.

— Ага. Вот только что ввалилась. Прошло, наверно, секунд десять, как мы с тобой кончили разговаривать. Вот я и решил тебе позвонить, пока она в уборной. Слушай, Ли, огромное тебе спасибо. Я серьезно — ты знаешь, о чем я говорю. Я тебя не разбудил, нет?

— Нет, нет. Я как раз… нет, нет, — сказал седовласый, все еще заслоняя глаза рукой, и откашлялся.

— Ну вот. Получилось, видно, так: Леона здорово напилась и закатила истерику, и Боб упросил Джоанну поехать с ними еще куда-нибудь выпить, пока все не утрясется. Я-то не знаю. Тебе лучше знать. Все очень сложно. Ну и вот, она уже дома. Какая-то мышиная возня. Честное слово, это все подлый Нью-Йорк. Я вот что думаю: если все наладится, может, мы снимем домик где-нибудь в Коннектикуте. Не обязательно забираться уж очень далеко, но куда-нибудь, где можно жить по-людски, черт возьми. Понимаешь, у нее страсть — цветы, кусты и всякое такое. Если бы ей свой садик и все такое, она, верно, с ума сойдет от радости. Понимаешь? Ведь в Нью-Йорке все наши знакомые — кроме тебя, конечно, — просто психи, понимаешь? От этого и нормальный человек рано или поздно поневоле спятит. Ты меня понимаешь?

Седовласый все не отвечал. Глаза его за щитком ладони были закрыты.

— Словом, я хочу сегодня с нею об этом поговорить. Или, может быть, завтра утром. Она все еще немножко не в себе. Понимаешь, в сущности, она ужасно славная девочка, и если нам все-таки еще можно хоть как-то все наладить, глупо будет не попробовать. Да, кстати, я заодно попытаюсь уладить эту гнусную историю с клопами. Я уж кое-что надумал. Ли, как по-твоему, если мне прямо пойти к шефу и поговорить, могу я…

— Извини, Артур, если ты не против, я бы…

— Ты только не думай, я не потому тебе звоню, что беспокоюсь из-за моей дурацкой службы или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного. В сущности, меня это мало трогает, черт подери. Просто я подумал, если бы удалось не слишком лезть вон из кожи и все-таки успокоить шефа, так дурак я буду…

— Послушай, Артур, — прервал седовласый, отнимая руку от лица, — у меня вдруг зверски разболелась голова. Черт ее знает, с чего это. Ты извинишь, если мы сейчас кончим? Потолкуем утром, ладно? — Он слушал еще минуту, потом положил трубку.

Женщина тотчас начала что-то говорить, но он не ответил. Взял с пепельницы не докуренную ею сигарету и поднес было к губам, но уронил. Женщина хотела помочь ему отыскать сигарету — еще прожжет что-нибудь, — но он сказал, чтобы она, ради всего святого, сидела смирно, — и она убрала руку.


скачать здесь http://smartfiction­.ru/prose/pretty-mou­th-and-green-my-eyes­/
и читать лучше тоже там

Категории: Литература, Дж. Сэлинджер
Позавчера — суббота, 15 декабря 2018 г.
тринити форс твой салат. в сообществе Praesidium [в поисках ваших душ] 08:25:14

i'm your huckleb­erry

Там где ведьма живет, там жито не свячено и кони не подкованы.
Охотники должны прийти. Охотники должны навести порядок. Иначе наше маленькое захолустье превратится в пепелище.
Пепелище, на котором будут плясать ведьмы и вампиры, изживающие, пленяющие, убивающие людей.
Сможешь ли ты уравновесить силы в городе? Или, может, ты хочешь склонить упорную чашу вниз, к смерти?
Мы ждем тебя


­­

пятница, 14 декабря 2018 г.
< анрол 09:24:45
смотрю на это значит и думаю што ситуации которые предлагаются достаточно травмирующие и средства изначально предполагающие какие-то положительные изменения оказались дискуссионными. мерзко это смотреть, я не понимаю почему людям заходит
четверг, 13 декабря 2018 г.
Брат мой старший с детства играл с огнем И железа слезы ловил в печи... panda21 12:29:38
Брат мой старший с детства играл с огнем
И железа слезы ловил в печи,
Разжигал поутру кузнечный горн,
Днем ковал подковы, ночью мечи.

Он однажды отправился вдаль,
Он оставил дом цветущей весной,
И звенела вслед холодная сталь,
И стелился дым за его спиной.

Там, где в горне танцует огонь,
Где в бою клинок не щадит никого,
Где сверкает подковами конь,
Кузнецы и воины чтят его.

Брат мой средний в грозы ходил гулять
И ловил удачу в сетях дождей,
Не давал девицам ночами спать,
Крал в садах гранаты и бил в джамбей.

Он ушел летней ночью туда,
Где кружился смерч в его волосах,
Где в горах затаилась беда
И дороги пыль звала в небеса.

Он ступал по тучам с солнцем в глазах
И вонзались в сердце иглы зарниц,
Брат мой ныне там, где плачет гроза
И закат исчерчен крыльями птиц.

Солнцу в небе плыть, а рассказу течь,
Все о том, как младший, последний брат,
Знал язык зверей, слушал птичью речь
И читал сокрытое в душах трав.

Он вошел в леса горький туман
Он вдохнул в ночи аромат цветов,
Он растаял в соке терпких лиан
И в лесах его не найти следов,

Что остались в сплетеньи корней,
Блеске угольном звериных зрачков,
В танце птичьих смешливых теней
И безумстве трелей ночных сверчков.

Не найти их в развилках дорог,
Не услышать вести в землях чужих,
Я за ними угнаться не смог,
Но всю жизнь их жду в воротах моих.
среда, 12 декабря 2018 г.
© Правдёж 03:15:14
"У шампанского нет назначения. Есть только время, когда необходимо откупоривать пробку." © - Харуки Мураками, Трагедия на шахте в Нью-Йорке

Категории: Харуки Мураками, ©
вторник, 11 декабря 2018 г.
Без названия. Taint 20:02:03

Lost & delirio­us

Сказка о Монстре.docx

Подробнее…Их легенды пытаются уберечь их от ошибок, но они никогда не верят. Им говорят: «не ходи по лесу в ночи, не заходи глубже в чащу», но они никогда не слушают. Их глаза не способны увидеть даже шорох в листве, а ноги точно не унесут от беды. Их сердца выдают себя во тьме, а запах страха непреодолимо и точно несет к ним смерть.

То был лес с сердцем темнее беззвёздной ночи. То был лес, в котором не желал бы уснуть ни один лютый зверь. То был дом тьмы и пристанище для любого, жаждущего нести боль и страдания. С наступлением темноты раздираемый стонами земли от мук сотнями чудовищ, живущих там.

-Я чую новых гостей, - бархатистый рык, пробирающийся под кожу идеально острым скальпелем.

Теперь им не сбежать, что бы они не сделали. Две тени блеснули в холодном свете луны, накрывающем кривые лапы безлистных деревьев, умирающую, почти черную сущую траву, оголяющую грязь земли. Стук сердец отдается в их голодных телах, рождая лишь один, неподвластный разуму, инстинкт. Теплые, хрупкие, сладкие. Еще ни о чем не догадываются, но им уже отрезают путь к свободе, перерезая как ножницами нити их судеб.

-Слишком быстро бьются… - выдохнул один беззвучный шепот.

-Там… дети, - ответил ему второй и тень застыла, скрываемая ночью, потому невидимая для зрения людей.

-Дети, - облизнулся первый и рванул с нарастающей скоростью и дрожью своего плотоядного существа.

Но не успел он и приблизиться, как его сбила тень, заставляя отлететь на десятки метров, ломая ветки кустов и сучья деревьев. На шум и треск люди обернулись, наконец заподозрив что-то неладное. Они заметили сияние хищных глаз и тут же рванули к свободе, думая, что им хватит сил.

-Какого черта ты творишь?

-Дети не способны по-настоящему бояться и дать отпор. И ты называешь себя охотником?

Блеск оскала одного и титаническое спокойствие другого. Они больше не произносили слов, но ощущали ярость и чистую злобу друг друга как нельзя четче. Все закончилось тем, что первый рванул, решив во что бы то ни стало завоевать эту сладкую добычу, оставив другого в тяжелых раздумьях. Не прошло и минуты, как лес заполнился страшными воплями, такими обычными для этого края. Десятки холодных глаз выглянули из тьмы в печали – эта добыча досталась не им. А тень стоял на месте, смотря на свет единственно вечной ему спутницы, будто требуя от нее ответа.

Раздался детский оглушающий плач и все тело дернулось спазмом, таким необычным для вечно спокойного и уверенного в своих силах охотника. Он быстро нагнал своего товарища, расправившегося со взрослыми и теперь надвигающегося на двух маленьких беззащитных созданий, даже не понимающих что происходит, а плачущих от того, что их уронили на холодную землю.

-Тебе мало двоих, чтобы насытиться? – тень отвлек его внимание, заставив остановиться.

-Мне всегда мало. Будто ты не знаешь какая бездонная пропасть в нас.

-Ты прав, - выдохнул он и хватило человеческого вдоха, чтобы сократить расстояние и еще меньше, чтобы разорвать его грудную клетку и изъять все еще бьющееся черное сердце жестокого убийцы, - именно поэтому я заполняю ее себе подобными.

Глаза товарища беззвучно вопрошали, смотря с изумлением и страхом. Тело уродливо изогнулось в свой последний раз и опало на землю, в алую лужу крови людей, заливая ее своей чернильной мерзостью. Плачь продолжался и сквозь него едва можно было услышать шорох приближения остальных. Все замерли, немея от страха перед чудовищем, убившим чудовище. Им показалось, что он улыбался, словно на мгновение стал самым счастливым в этом убогом краю.

Он хотел было уйти сразу после того, как сердца были сожраны, но стоило сделать пару шагов в чащу, как детей окружили другие слабые твари, опьяненные человеческим запахом. Ему забавляло, как они держат дистанцию и, сделав шаг к ним, он заставил их всех попрятаться по кустам обратно. Усмехнувшись, он подошел к детям и услышал легкие вздохи и рыки отчаяния. Многие из них из своей слабости давно не ели и уже на грани своего существования. Решаться ли они отобрать единственный доступный им сейчас корм? Что-то внутри затрепыхалось от этих мыслей, и он склонился к плачущим дрожащим комочкам, сразу вдыхая странную сладость их тел – до тошнотворности приторно. Он размышлял над тем, как другие твари могут это есть, когда

самому даже касаться их не хотелось. А может он уже привык к горечи и даже гнили, казавшейся ему вкуснее любого самого сладкого десерта. Неуклюжие когтистые лапы сгребли обоих вместе с землей, оставляя рваные следы на почве. Десятки глаз следили за каждым его движением, как гиены, ждущие ухода насытившегося льва. Но в этот раз хищник забрал все, не оставив объедков. Он мучительно медленно уходил с поляны, еле сдерживая издевательскую улыбку, слыша эти тихие шорохи за собой. Они шептались, решая взять количеством, но каждый из них готов был дать деру, стоило ему хоть раз взглянуть на них. Решаться ли они сделать хоть что-нибудь, чтобы выжить? Его чертовски интересовало на сколько люди и твари различаются в страхе перед смертью, но по итогу это было единственное, что их объединяло и делало до омерзения похожими. Он не хотел оставлять себе детей и нес их краю леса, чтобы оставить людям, которые смогут взрастить из них новую пищу. Он редко выходил за границу леса, ему это было не нужно – люди сами лезли в лапы чудовищ столько лет, даже и не думая что-то менять. Интерес заставлял выглядывать, но там все вокруг было ужасно не похоже на его дом, на то место, где он родился, вырос и жил так много столетий. Он не боялся, скорее ему было там скучно и все до приторности сладко, как и запах от детей. Он взглянул на них, мирно уснувших в лапах чудовища, даже не представлявших, сколько их сородичей мучительно погибло от них. На расстоянии от него до сих пор мельтешили другие твари, ждущие его решения, а он смотрел на этих детей. Он никогда еще не ощущал этих эмоций – спокойствие и тягу к его существу, которое согрело и… спасло? Могли ли они знать, что он сделал для них. Впервые никто не боялся его прикосновений и не пытался убежать, раздирая глотку криком ужаса. Даже чудовища способны ощущать одиночество и потому он хоть и на время, но связывал себя с другими тварям. Но они были мелочные, жадные. Им нужна была лишь пища. И не будь он сильнее их – давно сам мог умереть в когтях себе подобного. Ни о какой тяги друг другу и говорить нельзя, если ты живешь в постоянной бдительности.

Он мотнул мордой, прикрывая глаза, пытаясь сбросить с себя навязчивые мысли и странные чувства, закопошившиеся там, где всегда так пусто и темно. Выйти и оставить их у какого-нибудь дома. Их воспитают и вырастят в очередных зверушек, которые, встретив монстра, закричат и попытаются убежать. Которые будут заливаться слезами и умолять не трогать, а может попытаются убить ножом или ружьем, чтобы спасти свою жалкую вонючую шкуру. А если человек будет жить с монстром – каким он тогда станет? Желание изучить что-то новое, чтобы побороть вечную скуку заставило его шагнуть обратно в лес с этими маленькими сопящими комочками в его жестоких лапах. К тому же, он сможет увидеть ясней, решится ли какая-нибудь тварь перебороть свой страх, чтобы выжить. Так много оправданий для странных ощущений, родившихся внутри.

1.

Когда-то давно, еще до появления тени, этот лес был чем-то другим и по всей территории жили и охотились люди. Поэтому нередко в чаще можно найти одинокую обветшавшую хижину, которую теперь обжило какое-нибудь чудовище, слабо поддерживая в ней жизнь только чтобы задремать в сравнительной безопасности, а может быть в странном поиске уюта в те дни или месяцы, когда охота затихает. Он принес детей в свое убежище, к которому не смел приближаться никто в здравом уме, ибо он любовно охранял место своего обитания и мог убить любого, даже если особой надобности в этом не было. Ему пришлось многому научиться в уходе за человеческими детьми, чтобы те перестали так громко кричать, привлекая лишнее внимание. Но даже учитывая повышенный интерес, в первые годы никакое чудовище, даже находясь в самом отчаянном положении, так и не решилось нарушить границу тени. О нем было известно во всех уголках темного края и только подобные его силе могли рискнуть завести с ним «дружбу», постоянно находясь в молчаливой войне своей холодной энергетикой. Ему пришлось узнать, что люди любят тепло и поэтому нужно в холодное время растапливать печь. Ему приходилось мириться с удивленными непонимающими взглядами себе подобных, когда он ломал деревья и разрезал их в дрова, тратя силы на странное занятие. Именно из-за тяги к теплу он как какой-нибудь вредный гном из сказок воровал одежду, часто пугая чужих детей, удивляясь тому, как те кричали, только увидев его косматую морду, и как те два мальчика были спокойны в его присутствии, начиная кричать лишь тогда, когда им что-то было нужно. Но никогда он от этих двоих не ощущал страха.

Ему пришлось узнать, что дети мало того, что не едят ни сырое сердце, ни сырую плоть, так и в принципе им нужна особая еда. И пока они не подросли для нормальной пищи, все остальное он так же воровал, слишком сильно вливаясь во все человеческое. Он нашел их странное успокоение от светлячков, треска дров в камине, жужжания жуков, которых ловил им в бутылки, чтобы они могли их трясти, выуживая все новые и новые звуки. И когда они осознали новое место пребывание домом, а его – родителем, он впервые услышал странный человеческий звук – смех. Они сидели рядом с ним, дергая за черные космы, потряхивая жуков и смеясь, изредка поглядывая, будто пытаясь ему что-то сказать. На мгновение ему показалось, что его пустота внутри закрылась и наступило странное умиротворение, но тяжелые мысли растолкали все по своим местам, возвращая его сущность. В ту же ночь он ушел на охоту не за едой, а чтобы вспомнить, кто он на самом деле такой.

Он много думал над тем, что, взрослея они когда-нибудь поймут разницу между собой и им, а может быть он захотел примерить на себя личность человека, почувствовать, что значит быть одним из них, и в силу изменчивости своей сущности принял облик последнего убитого им. Он обращался в свой истинный облик лишь когда шел на охоту, практически не прячась от детей. Но те воспринимали все так спокойно, будто так и должно было быть. В первые дни даже пугались, когда он предстал перед ними не лохматой тварью, а миролюбивым осанистым мужчиной. Он общался с ними так же, как и они с ним – звуками. И стоило ему издать свой бархатистый рык, как они перестали плакать и долго всматривались в глаза, прежде чем спокойно подпустили. Интересно, подумал он, как для них важны ощущения, а не то, что они видят глазами, как у взрослых, совсем не похожих на детей. Или это дети разительно отличались от взрослых и способны были полюбить даже чудовище, если он греет и заботится о них.

Он заметил, как они нуждаются в его обществе и его общении, стоило им научиться ходить. Он часто уходил из дома и бывал сутками не появлялся, лишь следил за другими тварями, что шатались поблизости его территории. Когда он возвращался, они жались к нему и бывало заползали на его постель, когда он дремал, а сон его мог длиться чуть ли не неделями. Разве что приходилось укорачивать, дабы добывать им корма. Они одинаково спокойно обращались к обоим его обличьям, совершенно не чувствуя опасности от его клыков и когтей, хотя ему бы хватило одного молниеносного движения, чтобы лишить жизни обоих.

В очередной раз смотря на их умиротворенные спящие лица подле себя, на своеобразной кровати из шкур поверженных сильных собратьев, он почуял чужой запах, зашедший слишком далеко. Неужели кто-то все-таки решился отвоевать себе обед. Он мягко, но быстро сполз, не потревожив сна обоих и вышел, заинтересованный поведением другой твари. Тварь не только нарушила границы, но и подошла непозволительно близко к его хижине и теперь вряд ли выберется живой.

-От твоего дома исходит сладкий запах. Почему ты их давно не съел? – вопрошала она, выходя в холодный свет луны.

-Перед тем, как ты умрешь, я спрошу: зачем ты пришла сюда?

-Мы, - тварь расплылась в усмешке оскала и из тени вышли другие.

Они как-то умудрились спрятать от него свой запах, чтобы подойти незаметно. Он не знал, сколько здесь тварей и не могли ли они зайти со спины, что, наверняка, они и намеревались сделать, раз нашли такой ход. Тем лучше.

-Наконец-то я насыщусь, - его голос снова принял манеру рыка, переходя на какое-то утробное клокотание, а на морде появилась кривая плотоядная улыбка.

И в тот же момент умерла уверенность тварей в своих силах, решивших взять штурмом убежище свирепого и безжалостного убийцу, укрывающего манящие кусочки к жизни. Они уворачивались почти с той же скоростью, с какой он подлетал к ним, практически не касаясь лапами земли, будто движимой одной лишь жаждой смерти. Но все же он был быстрее. Хруст переломанного хребта, глухой удар срезанной головы о почву, в небо ударила струйкой черная жижа, заменявшая тварям кровь. Тело задергалось в конвульсиях и почти сразу свалилось к ногам тени, облизывающего свои когти, окидывая взглядом застывшую толпу. В его оскале звучал вопрос «кто следующий», но они все решили, что игра не стоит свеч. Слишком поздно. Он молнией метался от одного к другому, срезая лапы, головы, пронзая грудь подобно копью, заливая и так черную почву новыми порциями тьмы.

-Скажи, на что ты готов, чтобы выжить? – как-то неимоверно нежно проурчал он, вздергивая последнюю оставшуюся в живых тварь за горло.

-Я… буду охотиться для тебя.. охранять твою территорию… твоим оружием, - взмолился он, дергаясь в его крепкой хватке.

-Зачем мне такое жалкое оружие? – рассмеялся он, одним сильным движением сминая шею так, что позвонки превратились в порошок, а морда безвольно повисла на его руке, как и обмякшее безжизненное тело.

Когда он вернулся к хижине, он увидел мальчиков, стоявших в проеме и смотревших вдаль. Он увидел их раньше, чем они его и задался вопросом, почему они выглядели такими обеспокоенными и напуганными. Когда же они смогли разглядеть его, они оба побежали босиком по холодной почве навстречу, заливаясь детскими слезами, издаваясь звуками, которыми выражали страх. Но не тот страх, который он привык чуять к себе от людей и даже себе подобных. Они боялись, что с ним что-то случилось и он больше не вернется. Эти странные ощущения, которые породили их эмоции, свалили его на колени, будто самое сильное оружие попало пулей в самый центр его сущности. Они жались к нему, цепляясь за испачканную в чужой крови шерсть, даже не думая где он был и что делал. Они просто были рады, что он пришел.

В голове мелькнули мысли, что, если он их оставит, они неотвратимо изменят его жизнь и всю его суть. Может, даже погубят? Может быть, уже пора отдать их людям, пока они еще не выросли в полноценных взрослых. Тем более, он уже проверил и твари действительно могут рискнуть жизнью, ее же защищая. Но ему было интересно, какими взрослыми они станут, живя в таком убогом краю вместе с монстром. Он не хотел признаваться себе и решил, что просто еще не время. Впервые, неосознанно он подарил им объятья, хоть и считал их бессмысленным жестом слабых.


Категории: ШобНеЗабыть
20:19:34 Taint
понедельник, 10 декабря 2018 г.